Вспомнилось:
“21.05.1942, четверг, полдень
«Волчье логово»
Начав рассказывать об их путешествиях и научных открытиях, он затем перешел к разговору о том, что у японцев и китайцев есть обычай в знак траура одеваться во все белое. Белый цвет – цвет зимы, то есть самого грустного времени года. Значит, к ней так относились издавна, если выбрали в качестве цвета скорби и печали белый цвет. Альпы радуют его глаз только тогда, когда с них уже спал саван снега”.
Генри Пикер, “Застольные разговоры Гитлера”
При всей своей энциклопедической образованности, Гитлер, как мне кажется, поддался типично европейской слабости ― искать причинно-следственные связи где только можно, даже там, где их нет. В некотором смысле слово для западного человека важнее действительности; если восточный человек (под Востоком я, как всегда, понимаю, культуры, в основе которых лежит дхармическое мировоззрение) назовет свое незнание незнанием, то западный человек будет маскировать его потоком слов, смысл которых он вряд ли способен объяснить.
Рассуждение Гитлера вполне корректно, если только не обращать внимания на то, что белый цвет ассоциировался со смертью и трауром в культурах, где снег был чрезвычайно редким явлением и вряд ли мог считаться “цветом зимы”. Наверное, еще можно говорить о том, что представление о связи белого цвета со смертью и трауром было принесено в Индию арийскими племенами, пришедшими с Севера, хотя сама теория вторжения ариев далеко не бесспорна. Но как быть с Древним Египтом, где белый цвет также символизировал смерть и противопоставлялся черному цвету, как цвету жизни? Само слово “снег” в древнеегипетском языке встречается лишь в одном тексте времен XIX династии, при описании странного феномена, наблюдаемого в горных местностях, расположенных к северу от Египта:
Фонетическое написание sa ― r (для l) ― q + классификатор для дождя. Чтение условно восстанавливается как salqu. Очевидно, что это заимствование из древнееврейского – שלג, šeleg. Слова же, обозначающего “лед”, в древнеегипетском языке не было.
Обычно древнеегипетская ассоциация белого цвета со смертью объясняется контрастом между мертвенно-белыми песками пустынь и черным цветом плодородной почвы долины Нила, олицетворявшим для египтян жизнь. Мне такое объяснение кажется в той же степени надуманным, как и высказанная Гитлером идея о связи белого цвета, как цвета смерти, с зимой и снегом.
Гитлер не учел еще одно обстоятельство. Говоря о белом цвете как о “цвете скорби и печали”, он допустил другую ошибку, типичную для человека западной культуры. Западный человек часто склонен приписывать представителям иных культур свое отношение к вещам, по умолчанию предполагая, что одни и те же явления вызывают у всех людей аналогичные эмоции вне зависимости от культурного и цивилизационного контекста. Если лично для Гитлера смерть и траур предполагали скорбь и печаль, а не просто выполнение определенных ритуальных действий, непосредственно не связанное с личными переживаниями, то это не значит, что так они воспринимались всегда и везде.
В свое время Мао Цзэдун огорошил делегацию японских социалистов рассуждениями на тему смертной казни: мол, для китайцев, привыкших спокойно, “по-домашнему” относиться к смерти и называть ее “белой радостью”, смертная казнь более мягкое наказание, чем, например, двухлетнее тюремное заключение. Зачем-де гноить человека два года в тюрьме, если существует более гуманный способ наказания, вдобавок меньший по длительности. Обычно это высказывание преподносится как пример невероятной личной жестокости Мао; в действительности же в этом, как и во многом другом, Мао Цзэдун показал себя традиционным китайским мыслителем. Предписываемое китайской, в частности даосской традицией отношение к смерти значительно отличается от того, к чему привык европеец:
“Когда умер Лаоцзы, явился оплакать его Цинь Свободный от Суеты, трижды возопил и вышел.
–Разве вы не были другом учителя? – спросил ученик.
–Был, – ответил Цинь Свободный от Суеты.
–И так мало плакали?
–Да. Сначала я думал, что там его ученики, а теперь понял, что нет. Когда я вошел попрощаться, там были старые, вопившие над ним, словно над родным сыном; были молодые, плакавшие над ним, словно над родной матерью. Все они собрались для того, чтобы говорить там, где не нужно слов, плакать там, где не нужно слез. Это означает бегство от природы, насилие над чувствами, забвение доставшегося от природы. В старину это называли карой за отступление от природы.
Когда наступило время, учитель родился; пришло время уйти, учитель покорился. К тому, кто спокойно следует за временем и обстоятельствами, нет доступа ни печали, ни радости. В старину это называли независимостью от природы.
Для рук, заготавливающих хворост, наступает предел. Но огонь продолжает разгораться, и есть ли ему предел ― неведомо. (…)
Настоящий человек древности не ведал любви к жизни, не ведал страха перед смертью. Входя в жизнь, не радовался, уходя из жизни, не противился, равнодушно приходил и равнодушно возвращался ― и только. Не забывал о том, что было для него началом; не стремился к тому, что служило ему концом. Получая что-либо, радовался, возвращая, об этом забывал. Это и называется не помогать разумом пути, не помогать природе искусственным. Такого и называют настоящим человеком”.
“Чжуанцзы”
Подобный образ мысли свойственен и другим “дхармическим” культурам. В Таиланде похороны больше напоминают свадьбу, застолье по поводу получения диплома или другое семейное торжество. Тот, кому доводилось бывать в Варанаси, вряд ли забудет ликование, которым встречают погружение в воду останков какого-нибудь санньяси, по мнению последователей достигшего состояния мокши.
Вполне естественно, что выросший в христианской традиции Гитлер не задумываясь экстраполировал христианские представления о смерти на почву, чуждую не только христианству, но и вообще европейскому отношению к бытию. В данном случае ошибка Гитлера ― это ошибка культуры и образа мыслей, под влиянием которых он сформировался как личность. Известный в Японии буддолог Томомацу Энтай в свое время дал им исчерпывающую характеристику, которая вряд ли когда-нибудь перестанет быть актуальной:
“Для тех, кто хочет только жить, кто ставит себя в центре мироздания и стремится взять от жизни как можно больше, смерть всегда будет пиковой дамой, вызывающей ужас. Вся европейская цивилизация подчинена девизу: ‘Что угодно, только не смерть’. Это пещерная цивилизация, спрятавшаяся в кокон”.
