Шведский комедийный актер Магнус Бетнер делится своими мыслями насчет практиковавшейся в его стране насильственной стерилизации женщин, отнесенных государственными органами к категории "психических отсталых" (проводилась с 1934 по 1974 гг.), и заодно рассуждает о деятельности Государственного института расовой биологии в г. Уппсала, существовавшего вплоть до 1958 года:
Дабы исключить поверхностные сравнения шведских программ принудительной стерилизации с аналогичной практикой, применявшейся, например, в США, стоит указать на два фундаментальных отличия.
Во-первых, шведская "социальная инженерия" была на порядок масштабнее: если в США в рамках "евгенических программ" было стерилизовано в общей сложности порядка 30 тысяч американок, то в Швеции количество женщин, принудительно подвергнутых этой процедуре, было на 10 тысяч больше. Учитывая разницу в населении между США и Швецией, различие масштабов очевидно.
Во-вторых, планы, разрабатывавшиеся шведским правительством, шли гораздо дальше, чем просто желание избавить общество от тех, кого правящие круги считали социально-генетической “обузой”. Бетнер не зря сравнивает шведские евгенические программы с расовой политикой Третьего рейха: шведские власти вполне официально рассматривали принудительную стерилизацию как способ физического уничтожения целых этнических групп, в первую очередь ― цыган:
"Причины, по которым цыгане были выделены в отдельную категорию, менее ясны. Их позднее появление в статистических отчетах позволяет предположить, что причиной тому были расовые факторы, потому как, как и в случае саамов, их образ жизни не соответствовал требованиям современного развитого общества. К 1920-м годам цыган и tattare (этническая группа цыган, поселившихся в скандинавских странах в 16м веке; авторы работы используют этот термин, дабы отличить цыган-tattare от цыган, иммигрировавших в Швецию и Норвегию в конце 19 века) со всей очевидностью рассматривали как расово неполноценных людей, хотя происхождение tattare было неясно и оставалось предметом дискуссий. Когда в 1923 году правительство приступило к изучению проблемы tattare, в качестве способа ее решения (так и не претворенного, однако, в жизнь), рассматривалось прямое или опосредованное уничтожение этой этнической группы. Принятые шведским парламентом в 1934 и 1941 годах законы о стерилизации рассматривались как способ решения проблемы tattare. Хотя стерилизация редко применялась против представителей этой этнической группы как таковых, сам факт принадлежности к tattare во многих случаях определял решение о стерилизации конкретных женщин. (…).
По мере приобщения страны к современному образу жизни, научные и технологические достижения предоставляли архитекторам новой Швеции неизвестные ранее возможности решения существующих проблем. Статистические категории, изобретенные в 19 веке, и собранная статистическая информация обеспечили сторонников расовой биологии и социального дарвинизма новыми средствами для претворения в жизнь своих идей. "Идиоты", цыгане и tattare, по их мнению, могли быть в конечном счете уничтожены посредством применения различных мер ― от запрета на вступление в брак до стерилизации. Для саамов, финнов и евреев лучшим решением в то время считалась ассимиляция. Стоит отметить, что принятые меры косвенно привели к потере жизни лишь в случае психически неполноценных граждан. Стерилизация тысяч психически неполноценных жителей Швеции, проводившаяся в рамках евгенических программ в 1930 ― 1950-е годы, ни в коем случае не может считаться случайностью, временным отступлением по пути к построению цивилизованного и современного шведского общества. Наоборот, они были логическим следствием стремления к модернизации, которая подразумевала применение естественнонаучных методов для создания общества нового, "улучшенного" типа, общества 20 века".
Вряд ли можно согласиться с выводами авторов относительно того, что причисление цыганок к психически больным и, соответственно, применение к ним законов о принудительной стерилизации на основании их принадлежности к цыганскому этносу коренным образом отличалось бы от их массовой стерилизации в качестве цыганок "как таковых". В таком случае следовало бы признать, что, например, в Эстонии Холокоста не было ― как известно, эстонские коллаборационисты, выполняя распоряжения оккупационных властей об уничтожении евреев, применяли схожую юридическую уловку: евреев ― граждан довоенной Эстонии поголовно обвиняли в подрывной деятельности и формально расстреливали не как евреев, а как "политических преступников", что, разумеется, никоим образом не меняло сути происходящего.
Отличие шведских нацистов, у которых, как верно заметил Бетнер, их германские единомышленники многому научились, – лишь в "умеренном" характере шведского нацизма. Шведским коллегам Ганса Гюнтера (основатель германской "расовой науки", понятное дело, тесно сотрудничал с институтом в Уппсале, и, похоже, состоял в приятельских отношениях с его главой "доктором" Германом Лундборгом ― таким же отъявленным расистом и антисемитом) не было необходимости создавать нацистскую партию, принципиально менять государственное устройство страны или вводить чрезвычайное законодательство. Собственно, шведский нацизм был непосредственным результатом шведской демократии, и зародился он даже до прихода к власти Социал-демократической партии (социальные программы которой, как неоднократно отмечалось, напрямую связаны с гитлеровской концепцией Volkstaat’а и фашистской теорией "корпоративного государства").
Наверное, можно было бы на этом и завершить, предложив напоследок поразмышлять о том, в какой степени восторг определенных политических кругов в США и Канаде относительно ими же созданного мифа о "шведском социализме" связан со шведской практикой стерилизации "расово неполноценных" групп населения, и стоит ли рассматривать тот факт, что сегодняшняя Швеция известна как одна из наиболее антисемитски и антиизраильски настроенных стран Европы, как историческую случайность или же как естественное продолжение шведской традиции "умеренного нацизма". Однако, буквально вчера, я получил интереснейший коммент от одного из тайваньских френдов на Фейсбуке.
Человек прокомментировал видео с Магнусом Бетнером следующим образом: мол, я все время критикую Европу за недостаток демократии, но, если задуматься, а не к лучшему ли это как для европейцев, так и для всех остальных? Очевидно ведь, что нацизм не был специфически германским явлением, и, будь в европейских странах установлена политическая система американского или швейцарского типа, не получилось бы так, что в конечном счете европейцы выбрали бы себе нового Гитлера?
И правда, есть над чем задуматься. Человек, знакомый с американской политической действительностью, часто бывает удивлен слишком резким отличием европейских политических нравов от тех, которые бытуют в США (или, скажем, в той же Швейцарии). Пристальный контроль государственной бюрократии над СМИ, отсутствие в конституционном праве положений, аналогичных Первой поправке, меньший объем гражданских свобод, централизованный и фактически административный характер образовательной системы, существенные ограничения свободы слова, права на владение оружием, наличие развитой системы полицейского контроля над индивидуумом, подчиненность судебных органов политическим интересам, отсутствие механизмов непосредственного участия граждан в законодательным процессе (наподобие системы референдумов в некоторых штатах и Швейцарии) ― список фундаментальных отличий европейских политических систем от американской можно продолжать бесконечно. В некоторых случаях контроль правящих кругов над политическими процессами приобретает совсем уж экзотические формы ― например, в той же Швеции во время последних выборов партия "Шведские демократы" (та самая, которую активно поддерживают живущие в Швеции ассирийцы, и которую же контролируемые государством СМИ шельмуют как "крайне правую") обвинила правящую госбюрократию в масштабном мухлеже с избирательными бюллетенями.
Однако, по здравом размышлении, приходится признать, что во многом ограничения эти оправданы, и, скорее всего, вызваны объективной несовместимостью европейского национального государства с демократическим и правовым устройством общества. В конце концов, такие, казалось бы, очевидные для современного европейца вещи, как гражданское равноправие евреев и женщин, на большей части Европейского континента были установлены не в результате демократического процесса, но были чуть ли не силой навязаны Наполеоном. Вряд ли случайно то обстоятельство, что наиболее демократическое из европейских государств, Швейцария, которую, к тому же, и сейчас с трудом можно охарактеризовать как национальное государство, признала гражданское равноправие евреев лишь в 1874 году ― и то под сильнейшим давлением США и Франции, протестовавших против того, что американцы и французы еврейского происхождения подпадали под швейцарское ограничительное законодательство. Швейцарские женщины же, как известно, получили избирательное право лишь в 1971 году.
Трудно не согласиться с процитированным выше комментарием ― как показывает, кроме всего прочего, новейшая история Швеции, нацизм не представлял собой специфически германское явление – в ином случае он не был бы, за редчайшими исключениями, так безболезненно воспринят в оккупированных нацистским рейхом странах. Национал-социализм был естественным результатом политического и интеллектуального развития новообразованных европейских национальных государств, и было бы наивно полагать, что после краха Третьего рейха факторы, способствовавшие его появлению, окончательно ушли в небытие.
Таким образом, сама идея ограничения демократии во благо самих же европейцев кажется разумной. И поэтому концепция Европейского Союза, фактически ставящего своей целью подмену того, что осталось от европейских национальных демократий, централизованной административно-командной структурой, хотя и не вызывает симпатий, но логически понятна.
Проблема в другом. Не может ли получиться так, что самозваные спасители от "нового Гитлера" окажутся не лучше тех, с кем они назначили себя бороться? Не получит ли Европа в результате "коллективного Гитлера"? Не окажется ли лекарство хуже болезни? Если судить по реальной политике европейских властей, практически открыто потворствующих самым диким формам мусульманского мракобесия и антисемитизма, понемногу к этому дело и идет.
